Зинаида или Аида? Кириенко или Широкова? Или Иванова?!

Зинаида Кириенко — женщина уникальная и абсолютно загадочная, причем как в профессии, так и в жизни. Без преувеличения. Среди актрис самая «страдательная» — вряд ли кому-то еще довелось вынести такое количество мук мученических вместе со своими экранными героинями. Буквальное воплощение собирательного образа русской женщины с ее загадочной красотой, жертвенной любовью, безмерной терпимостью, самоотверженностью и с бурей страстей при этом…

А в жизни какова?! Вокруг нее тучами роятся завидные поклонники, а она выбирает в мужья обыкновенного парня и живет с ним душа в душу всю жизнь. Влиятельный чиновник готов карьерный взлет обеспечить, а ему — от ворот поворот. Великий режиссер замечание делает, а она в ответ: «Да не нужны мне ни вы, ни фильм ваш!..» Характер, словом. Непредсказуемый. Вот-вот, женщина-загадка.

Корреспонденты надеялись разгадать  Зинаиду Михайловну Кириенко. Стоп! Или Зинаиду Георгиевну Широкову? Или с Иду Михайловну Иванову?.. Не удивляйтесь, автор не сошла с ума, просто, готовясь к встрече с легендарной артисткой, обнаружила странный факт: в разных СМИ — разночтения по части ее имени, отчества и фамилии… За пояснениями этой «странности» Зинаиде Михайловне (все-таки!) пришлось окунуться в далекое прошлое… 

— Своего родного отца, Георгия Широкова, помню только по единственному случаю. Мы тогда жили в Махачкале, где я и родилась. Я, совсем кроха, годика четыре, была дома одна. Папа заглянул в окошко и сказал: «Доченька, пойди открой мне дверь». Я открыла. Он взял на руки и понес по нашей Буйнакской улице — к порту. В киоске купил конфет. И вот эта картинка навсегда врезалась в память: я сижу на руках у отца и радостно жую конфеты…

Он из зажиточной семьи, учился в Тифлисском юнкерском училище на музыкальном отделении по классу духовых инструментов. Во время Гражданской войны их, юнкеров, белогвардейцы отправили на пароходе в Англию — спасти хотели в послереволюционное лихолетье. Но там русские мальчишки оказались брошенными на произвол судьбы. Чужбина их не приветила. Мыкались в поисках не то что заработков, а хотя бы пропитания. Чистили картошку в ресторанах, питались очистками. Около девяти лет так прожил мой будущий папа. Вернулся в 1928 году по решению ­Совнаркома о возможности возвращения людей, оказавшихся в эмиграции. На родине отцу определили местом жительства только аулы Дагестана.
Там же работал мой дед, мамин отец Иванов Петр Иванович, — он был инженером-строителем и занимался прокладыванием дорог. Поскольку грамотные люди были наперечет, ­Георгию Широкову предложили выполнять функции главного бухгалтера в этой же стройконторе. Вскоре моя будущая мама была выдана за него замуж. Совсем еще девчонка — всего 16 лет, моложе папы на девять лет. Но уже работала — сидела за кассой в этом же ауле. Очевидно, отец ей не очень нравился, но она подчинилась родительскому решению. Год спустя сын у них родился, мой старший брат Вова — всегдашний мой защитник и друг. Очень талантливый человек, механик от Бога — из ничего мог собрать машину, мотоцикл…
А мама моя мечтала быть артисткой. Когда ходила беременная мною, зачитывалась романом «Аида» о потрясшей ее судьбе греческой актрисы. Мама твердо решила назвать дочку в честь главной героини — ­Аидой. Почему-то была уверена, что родится девочка, которая непременно станет драматической актрисой. Но так вышло, что регистрировал меня в ЗАГСе отец, поскольку мама в это время болела. Посчитав, что такое имя будет слишком странным для его русской дочери, он записал меня Зинаидой. Узнав об этом, мать буквально билась в истерике — как же так, рухнула ее мечта! Папа успокаивал: «Шура, ну что ты переживаешь, получилось даже лучше, сразу два имени — Зина и Ида…» В итоге я была определена Идой. Так все ко мне и обращались, так я потом писала во всех тетрадях, анкетах: Ида Иванова — по маминой фамилии. Даже учась во ВГИКе, еще целый год оставалась Идой. Только когда Герасимов, составляя титры к фильму, написал мое полное имя Зинаида, я стала свыкаться с непривычным к себе обращением — Зина.

— Отцовскую фамилию не захотели брать?
- В конце 1930-х годов папу расстреляли. Подробностей я не знаю, ­потому что мама об отце категорически не говорила. Скорее всего, боялась. Все тогда боялись. Счастьем было то, что родители мои разошлись до папиного ареста. Поэтому ни маму, ни нас, детей, не преследовали.  Непростое было время. Но не нам судить о нем, и уж тем более не тем, кто сегодня судит. В мире много несправедливостей, но правда и кривда все время рядом… Когда я снималась в фильме «Любить по-русски 2», предложила Жене Матвееву назвать мою героиню-прокурора Зинаидой Георгиевной Широковой. Пусть хоть так, в кино, я останусь со своими настоящими отчеством и фамилией. В память о горькой, трагической судьбе своего отца. 
Как ни удивительно, но старшая мамина сестра, тетя Оля, всю жизнь работала в органах — 30 лет отслужила на Лубянке. Притом что муж ее был расстрелян. И бойфренд мамин был чекистом. Помню, как однажды, еще до войны, они пришли с мамой домой, а у него нога прострелена. Потом мать рассказывала, что по дороге он ее к кому-то приревновал — бешено был ревнивый — и сгоряча выхватил пистолет. Она успела среагировать — ударила его по руке, и пуля попала ему самому в икру. Вот такие страсти кипели. На фронт ушел сразу, как началась война, и в первый же месяц мама получила известие о его гибели.

 


С Евгением Матвеевым в фильме «Судьба» (1976)


— А она где-то работала или занималась домашними хлопотами?
— Ну что вы, я маму практически не видела — днями и ночами она пропадала на работе. Всю жизнь на руководящих должностях, трудилась на износ. Удивительная женщина. Красавица, с точеной фигуркой, по натуре решительная, лихая, бесстрашная. Работая в Махачкале на рыбоконсервном заводе, возглавила кружок ворошиловских стрелков. На коне скакала, как джигит, призы брала в Дагестане, воспитала два набора кавалеристов. Перед войной ее послали на курсы в Днепропетровск — нужны были специалисты по зерну. Мать училась с таким диким перенапряжением, что однажды у нее из глаз кровь закапала — сосуды полопались. Восстанавливалась в больнице. После окончания курсов была определена в Дербент директором пункта заготзерна. А мы с братом остались с бабушкой и дедом в Махачкале — в их одноэтажном домике, прямо на берегу Каспийского моря. Бабушка тянула на себе всех нас. Кормила семью, обстирывала в выварке (так называли золу, вываренную в тряпках). Прекрасно шила, даже мужские костюмы.

В год начала войны я пошла в 1-й класс, но единственного нашего учителя забрали на фронт, и учеба прекратилась. Через год мама смогла забрать меня с собой в Дербент. И тогда же, в 1942 году, туда был комиссован с фронта Михаил Кириенко — по ранению в легкое. Его прислали к маме главбухом. Комнату дали рядом с нами. Очень скоро бывший фронтовик в мою маму влюбился. Он был старше нее на 10 лет. Стал часто приходить к нам, даже когда матери не было дома. Заведет патефон, поставит пластинку и сидит, мечтает о чем-то. Наивный такой был человек. С хорошей русской речью, хотя украинец. Замечательно пел украинские песни — голос чистый, ­протяжный. Мне нравилось его слушать, я прямо благоговела, а под веселые песни и плясала…
Некоторое время спустя мама получила новое назначение — восстанавливать разрушенное войной хозяйство на Северном Кавказе, только что освобожденном от немецкой оккупации. Должность — директор элеватора в казачьей станице Новопавловская Ставропольского района. Отправилась она туда уже вместе с Кириенко. А мы опять остались с дедом и бабулей. И еще с коровкой Горяночкой. Очень было трудно, еды отчаянно не хватало.


— Моя мама — Александра Иванова. Красавица, с точеной фигуркой, по натуре решительная, лихая, бесстрашная. 

— Вы отчима папой называли?
— Он очень этого хотел, но я долго обращалась к нему только по ­имени-отчеству — Михаил Игнать­евич. Хотя он и меня, и Володю усыновил, и по документам я была оформлена как Зинаида Кириенко.

— Артисткой вы стали, реализуя мамину мечту?
— А у нас в семье вообще бродил творческий вирус. Дед был очень артистичным, брат мой великолепно играл на аккордеоне, а мамина младшая сестра и муж ее были настоящими артистами — цирковыми. Дядя Яша, Яков Пименов, — известный клоун, коверный эксцентрик, а Женя — воздушная гимнастка.  Я просто бредила этой профессией. Проливала слезы над драматическими перипетиями киногероинь в исполнении Марецкой, Тарасовой. Уходила в ­уединенные места к морю и там читала вслух отрывки из книг, пела. В школьной самодеятельности участвовала.
В библиотеке нашла справочник вузов и из него узнала про ВГИК. Выяснила, что попасть туда можно либо по окончании десятилетки, либо после техникума. Окончив семилетку, ­поехала в Москву и поступила в железнодорожный техникум.  Проучившись там вторую половину учебного года, я решила проситься обратно в свою школу, в 9-й класс. Директриса сжалилась, и в итоге я окончила десятилетку. После чего тут же поехала поступать во ВГИК.

Курс набирал Юлий Райзман, меня приняли, но не в основной состав, а условно. Что лишало возможности жить в общежитии и получать стипендию. Я очень огорчилась, но тут вдруг ко мне подошла Тамара Федоровна Макарова и сказала: «Поезжай пока домой, а на будущий год возвращайся — курс будем набирать мы с ­Сергеем ­Аполлинариевичем Герасимовым. Готовься к экзаменам». Так год спустя я стала студенткой заветного вуза, преодолев конкурс почти 600 человек на место…

— Сергей Герасимов как-то сказал о вас: «Она очаровательно естественна, простодушна и сурова, как сама жизнь». Режиссер имел в виду ваш актерский потенциал или вас связывали какие-то личные отношения?
— Мне трудно судить, но в одном могу признаться: я в Герасимова сразу влюбилась. Только это была не чувственная любовь. Скорее восторженность. И однажды я призналась ему в своем чувстве.
Я пришла к Герасимову на репетицию.  Учитель говорит: «Ну, расскажи о себе». И я стала рассказывать — про маму, про несчастного отца, про семью нашу, про свою жизнь… И во время рассказа так растрогалась, что разревелась. Спрашиваю сквозь слезы: «Вам, наверное, все что-то подобное рассказывают?» А он в ответ серьезно: «Так — никто». И тут меня прорвало: «Я вообще-то люблю вас!» Он (участливо): «Да?» — «Да!!!» — прокричала я и заплакала еще горше. Герасимов подошел, приобнял меня и сказал: «Это замечательно. А как же иначе? Я педагог, ты моя ученица, так и должно быть. Только все-таки нужно учиться сдерживать свои чувства. Со временем поймешь почему».  То есть он как бы поставил меня на место, но сделал внушение неоскорбительно, не обидев. И этим вознесся в моих глазах еще больше — просто на недосягаемую высоту. Удивительно, но после этого я прямо воспряла духом. Невероятный человек! 

 


С Петром Глебовым и Александрой Денисовой. Кадр из фильма «Тихий Дон» (1957)


— Невозможно представить никого, кроме вас, в роли Натальи в том легендарном герасимовском фильме. А уж самая сцена проклятия вообще стала хрестоматийной для студентов-кинематографистов. Интересно, сколько дублей пришлось сделать, чтобы так ее сыграть?
— Хотите верьте, хотите нет, но весь кусок сняли одним дублем, с двух камер. Причем Герасимов предупредил о том, что будет так. И велел собраться по максимуму. А по-другому нельзя было. В начале съемки земля сухая, а падать я должна уже в мокрую — к концу эпизода вовсю разыгрывается гроза: гром гремит, льет ливневый дождь. Три пожарные машины стояли с брандспойтами, откуда хлестала вода. Я не помню, как я играла, но после съемки Герасимов сказал мне: «Это было гениально». Видите ли, с точки зрения профессии он меня однажды охарактеризовал так: «Кириенко — актриса максимум двух-трех дублей».

А, допустим, в сцене сватовства моей героини с Григорием, казалось бы, ерундовый проход хромого Пантелея Прокофьевича — свекра моей Натальи — снимали 19 (!) дублей подряд. А Лину Быстрицкую Сергей Аполлинариевич буквально провоцировал на слезы, когда ей по роли нужно было расплакаться. Так происходило на съемках сцены драки Григория со Степаном, где Аксинья прячется под телегой и оттуда в ужасе смотрит на происходящее. Ну никак не получалось у Элины требуемое выражение лица. Наконец режиссер такой разнос ей устроил! Не ­оскорблял, нет, — дурных, нецензурных, слов он никогда не произносил, — но обидеть артистку сумел так, что она разревелась навзрыд. Залезла под телегу и захлебывается там слезами. А Герасимов говорит Рапопорту, оператору: «Володя, давай-ка снимать, уже можно». И высовывается Быстрицкая из-под телеги уже нареванная — веки воспаленные, лицо в слезах. Потом благодарно целовала Герасимова… Он на самом деле был великим психологом, педагогом и режиссером.

 


— Еще один ваш знаковый фильм — «Судьба человека». Вы как-то общались с Сергеем Федоровичем Бондарчуком вне съемок?
— Никак. Он в тот период как раз женихался со Скобцевой. И я для него была пустым местом: никто, ничто и звать никак. Он и взял-то меня на роль случайно, а пробовал Нину Меньшикову. 
— Мужа выбрали не из известных персон?
— Безусловно. Просто красивый юноша, понравился мне очень, влюбилась, и… 44 года прожили вместе. Я всегда считала, что муж должен быть один и на всю жизнь. Удивляюсь тому, что нормой считаются какие-нибудь закрученные, расфуфыренные романы, а обычная человеческая история воспринимается как странность. На мой взгляд, в моем замужестве ничего странного не было.
Я снималась в Грозном в фильме «Казаки». Валерий был местным жителем. Совсем еще мальчик, только школу окончил, но выглядел ­гораздо старше своего возраста. Родители — педагоги, отец — директор детского дома, сам он — спортсмен, волейболист. Очень красивый, статный, атлетического сложения, все актрисы восхищались им. Римка Маркова, подружка моя любимая, царство ей небесное, потом все хохмила, выговаривала ему: «Валер, когда наконец ты Зинку свою бросишь? Надоела она уже. Сколько мне еще ждать?»
Валера оказался в нашем фильме в массовке — туда набирали ребят-спортсменов, владеющих верховой ездой. Но подошел он ко мне не на съемочной площадке, а на улице — я шла на концерт Аркадия Райкина. «Я вас знаю», — говорит. Я усмехнулась: «А я вас нет. Но теперь буду знать». Так и познакомились. Потом вместе оказались на концерте, после которого до утра бродили по городу. Дальше общались, узнавали друг друга — гуляли, сидели на скамеечках в сквере. В общем, женихались мы долго, целых два месяца. Свадьбу сыграли в доме Валериных бабушки и дедушки, а наше свадебное путешествие состоялось в поезде Грозный — Москва, в отдельном купе. А год спустя у нас родился первенец — Тимурчик.
— У мамы спрашивали разрешения на брак?
— Да. Я приехала к маме в станицу, а это неподалеку от Грозного, и сказала: «Мам, ну что делать: парень такой хороший — не представляю, как буду без него. Но он совсем юный, в жизни не определившийся…» Я уже понимала, что Валера от меня никуда не денется, но для себя должна была принять решение. И мама ответила: «Вот что я тебе скажу: любовь — это главное в жизни, а все остальное преходящее. Если любишь, не смотри ни на что, выходи. Неважно, что необеспеченный. Зато будешь знать, что рядом с тобой любимый и любящий тебя человек». Так и получилось. 

Валера ушел из жизни, не дожив до 62 лет. Неожиданно. Шел по лестнице, упал и умер. Сердце, обширный инфаркт… 12 лет уже прошло, а я и сейчас чувствую себя осиротевшей, переживаю…

 


— С Валерием мы прожили 44 года… Его нет уже 12 лет, а я и сейчас чувствую себя осиротевшей... С мужем и старшим сыном — Тимуром.

— Зинаида Михайловна, а провал кинематографа в постперестроечные годы вы тяжело пережили?
— Да что вы, какой провал — в 1990-е годы я работала как лошадь. Мой провал случился гораздо раньше, во второй половине 1960-х, когда, как впоследствии выяснилось, персонально на моей кандидатуре поставили крест. На много лет. Большой, влиятельный начальник в мире кино захотел от меня того, чего все мужики хотят, а мне это было противно, мерзко. Тошнило, понимаете? До сих пор с омерзением вспоминаю его голову, которую он в самолете положил мне на плечо. А в волосах — перхоть. И на пиджаке тоже. Фу-у-у… Я вся скукожилась, отодвинулась подальше, недвусмысленно дав понять, что мне крайне неприятно. Он понял, сказал: «Что ж, нам с вами больше не ездить». В общем, меня от кинематографа отрезали, словно люк задраили. А я и не понимала почему. Прошли годы, вдруг меня пригласили в жюри Бакинского кинофестиваля. Там я спросила Ростоцкого: «Стас, а кто меня в жюри взял, с какого боку?» И режиссер объяснил: «Разве ты не знаешь, что тебе перекрывал кислород тот чиновник, а теперь он там не работает?»
— И все же Евгений Семенович Матвеев нарушил это табу, решился позвать вас на главную роль в свой фильм «Любовь земная».
— Да, не побоялся, хотя знал, что я в опале.

 — Зинаида Михайловна, в прежние времена актрисы с большой опаской относились к рождению детей, многие сознательно лишали себя счастья материнства…
— Ну да, Тамара Федоровна Макарова, например, в молодости перевязала трубы — чтобы не беременеть. Потому что очень жесткое было отношение к беременным женщинам, к кормящим матерям. Конечно же во все времена есть актрисы, которые боятся потерять форму, выпасть из съемочной обоймы и ради того, чтобы, как они говорят, служить искусству, готовы на все. Ну и что? Разве это значит, что надо следовать такому примеру? Нет, для меня это не довод.


— Oгромное счастье, что у меня есть два сына, три внука, две внучки, правнук и две правнучки, младшей из которых еще нет и полугода. Значит, мне есть ради кого жить. С внучками Александрой и Еленой (2005). 


 

Веб-мани: R477152675762