Чингиз Айтматов: о женщинах, о Боге, о репрессиях, о страхе за других…

— Вы помните свою самую первую любовь? И когда впервые влюбились в вас?

— Я из семьи, попавшей под каток сталинских репрессий. Когда отца арестовали, то в школе меня стали считать сыном «врага народа». Правда, относились ко мне все нормально. Но однажды пришел какой-то комсомольский вожак и сказал, что я не имею права сидеть в этом классе и должен уйти. Я вышел на пустынный школьный двор… Идут занятия… А я стою один, прислонившись к стене, и не знаю, куда себя девать. …Раздался звонок. Думаю: «Вот куда мне теперь деваться?» Первой во двор выбежала одна девочка — она училась в нашем классе. Крутит головой, смотрит по сторонам. Увидела меня, подбежала и говорит: «Пошли в класс, теперь уже можно».

— Как ее звали?

— Не помню. Годы стерли из памяти ее имя. Какое лицо у нее было — помню, а имя, к своему стыду, — нет. Удивительное лицо у нее было в тот момент, когда она подбежала: было видно, что она сострадает, хочет помочь как-то… А мне хотелось взять ее за руку и убежать куда-нибудь вместе… То был первый яркий эпизод в этом плане.

— Меня потрясла история вашей любви с Бюбюсарой Бейшеналиевой, описанная вами в книге «Плач охотника над пропастью». Как вы думаете, почему безоглядно, с полной самоотдачей мы, как правило, влюбляемся только один раз в жизни?

— Видимо, наступает такой момент духовного созревания, созревания чувств. Это вершина духа, вершина самопонимания. Понимания того, что дается жизнью. Да, это великая история любви в моей жизни. Незабываемая. И это было вершиной… Но что было, то было..

— Случалось ли, что любовь вызывала резкий поворот в вашей судьбе?

— Не могу такого сказать. Ведь учтите, что та обстановка проявлениям любви не способствовала, тот режим такие душевные всплески не приветствовал. Все укладывалось в жесткие рамки, определенные партией. Ведь моя юность и молодость прошли в сталинские и послесталинские времена.

— Менялся ли у вас с годами идеал женщины? Что вы вкладываете в понятие «идеальная женщина» сейчас?

— В идеал женщины я всегда вкладывал интеллигентность. И интеллектуальность, конечно. Вообще, идеал складывается постепенно, в результате длительных, многочисленных наблюдений. Из них складывается нечто идеальное. Для меня это, прежде всего, нечто интеллектуальное.

 

— Как вы считаете, оправдывает ли любовь преступление?

— Вряд ли. Это должен быть исключительный случай.

— Людей на планете несколько миллиардов, в то же время многие из нас одиноки. Почему?

— Это персональная проблема, психологическая. Здесь срабатывает множество факторов, в частности общественных…

— Джордж Байрон написал: «Любовь! Ты зла богиня. Я немею, но дьяволом назвать тебя не смею!» А богиней чего назвали бы любовь вы?

— Нет, это не только так. Любовь — богиня… будущего! Без любви не может быть будущего у человека. Любовь — основа жизни. Не будет любви — не будет связанных с нею страстей. И жизнь человека станет опустошенной. И потом, не будет любви — не будет детей, фактора, связующего нас с будущим. Все, что дано природой, звездами, Космосом, — любовь в себя все включает. Любовь — это симфония, мировая симфония.

— Чингиз Турекулович, правда ли, что повесть о Чингисхане на самом деле является скрытой от советских властей частью нашумевшего романа?
— Да, правда. К сожалению, мы жили во времена, когда не всегда могли сказать то, что хотелось. Инстинкт самосохранения подсказал мне не издавать роман полностью. Были сделаны некоторые отклонения в основном тексте, и убрана часть о Чингисхане.

— Не жалеете о своем выборе?
— Я не склонен вообще о чем бы то ни было жалеть. Возраст не позволяет.

— Тем не менее, роман был воспринят более чем лояльно, как властями, так и критикой, со всеми вытекающими премиями и переизданиями. Дело, стало быть, было в исправлениях?
— Разумеется, исправления сыграли определенную, весомую роль, но я бы не стал говорить так категорично. Сам сюжет останется таким же. Все дополнительные тексты, не считая части о Чингисхане, я бы определил, как «этюды вольной философии». К примеру, фрагмент под названием «Препоручение Богу» является вольным текстом философской направленности. Я боюсь, что многим мое мировоззрение придется не по душе. Особенно людям богословным. Как понимаешь, в советское время это могло закончиться чем угодно.

— «Самый большой порок — трусость», — говорил булгаковский Иешуа о художниках, однако, насколько я понимаю, вас тешит сам факт написания «этюдов вольной философии»?
— Давай посмотрим со стороны, когда художник не один, и у него есть близкие люди. В нем преобладают иные инстинкты. Ты себе можешь позволить думать только о себе со всей вытекающей свободой, потому, что на улице другое тысячелетье, хотя и это не факт. Поколение, жившее вокруг меня, в подавляющем большинстве не могло себе этого позволить. Все было очень просто и эта простота пугала. Боялся не столько за себя, сколько за других. Что бы сделал другой на моем месте — большой вопрос.

— Ожидаете привычных в таких ситуациях разговоров о том, что, мол, «Айтматов в свое время струсил, а теперь решился»? В окололитературном пространстве такие высказывания довольно часты.
— Ты прав, в союзах писателей всех постсоветских республик остались люди с советским менталитетом, и подобные кривотолки обязательно будут. Буду стараться не обращать на них внимания, в конце концов, это самый разумный выход. Люди, которые рассуждают так просто, не говорят о том, как сами вели себя в то время.

— Какой для вас Айтматов пишет лучше? Тот, который пишет на родном языке или на русском?
— Думаю, оба равны. Просто русский язык дает больше возможностей, так как имеет базис в виде мощных литературных пластов. Поэтому мои переводы на киргизский своих же произведений иногда даже в чем-то теряют. Однако не думаю, что это говорит о слабости книг на киргизском.

— Бродский в своей Нобелевской речи писал о том, что «родина поэта (художника) это его язык». Как известно, родной язык это тот язык, на котором думает человек. На каком языке думаете вы?
— На обоих, по мере надобности. Я думал об этом, но, честное слово, не обнаружил явной привязанности к тому или иному языку.

— То есть, для вас язык не более, чем средство передачи информации?
— Как и все, что с нами происходит.

— Что для вас Бог?
— Бог — это то, к чему люди привыкли апеллировать, в поисках найти общий язык. Я считаю, что вся жизнь носит божественный характер.

— Современное искусство и философия постмодерна пришла к тому, что нет Бога, кроме как внутри самого человека, современная физика доказывает наличие Бога извне — в виде логичного энергорусурса, расположенного внутри торсионных полей. Кому верит писатель Айтматов?
— Себе. И, пожалуй, это единственный ответ. Каждый ощущает Бога по-своему, а делиться с тем, как я его ощущаю, пока не буду. Дождусь выхода книги. Там все изложено более подробно.

— Чингиз Турекулович, после прочтения «Плахи», многие читатели невольно проводят параллели с великим романом Булгакова. Насколько это уместно?
— Думаю, что ни насколько, так как когда писал «Плаху», о Булгакове я не думал. Меня настолько увлек процесс написания романа, что я даже не задумывался о том, что скажут читатели. И потом, распятие Христа — общеизвестный факт, и каждый писатель может интерпретировать его по-своему. Даже Гете взял тему «Фауста» из фольклора, на деле — еще во времена Гете, интерпретаций на эту тему было более трехсот.

— Вас слава и признание стороной не обошли. Кого бы отметили из ваших современников, кто сейчас незаслуженно забыт?
— Безусловно, Фазиль Искандер. Мне кажется, что его сейчас читают далеко не так активно, как раньше. А зря, это настоящий классик. Есть Олжас Сулейменов, были хорошие грузинские писатели. Если брать мировую литературу, то Маркес, Джойс, Пруст, очень люблю Хэммингуэя. Его роман «Старик и море» считаю одним из лучших романов двадцатого века. Недавно в Бонне ставили оперу по мотивам моей повести «Пегий пес, бегущий краем моря», и попросили изменить название на «Мальчик и море». Объяснили это тем, что так легче перевести, и при этом провели параллель с названием хэммингуэевского романа. Было очень приятно.

— А на что уходит свободное время?
— Времени хватает только на новости по телевизору и на страницах газет. Самое страшное в том, что куда ни ткни — кого-то убивают и взрывают. Современное общество очень уязвимо даже в эпоху постиндустриализма. Все говорят о глобализации. Но и она имеет две стороны, с одной стороны, это коммуникативность, накопленный опыт, но с другой стороны — это приводит к агрессии, убийствам, войнам.

— Ну, так еще Сократ был уверен в том, что все держится на противоречиях. Державы всегда найдут, против кого объединиться.
— Я не стал бы рассуждать о таких вещах. Просто отмечу, что у технического прогресса огромный потенциал. Американские роботы работают уже на Марсе. Интересно то, к чему приведет новая, еще более занимательная попытка исследовать космическое пространство. Интернет сузил понятие о времени, географии и расстоянии. И на это ушло лишь полтора десятка лет.

 

— Вы живете в Бельгии. Там же, в Брюсселе учится ваш сын…
— Да, мой сын учится в Академии изящных искусств, он художник. А живу я в Бельгии довольно относительно. Приходится часто ездить по миру из-за довольно активной общественной деятельности. Например, в Москву я приехал для того, чтобы ознакомиться с деятельностью фонда Айтматова, который учредила местная диаспора киргизов. К тому же, в театре Армена Джигарханяна прошла премьера спектакля по мотивам повести «Белое облако Чингисхана», о которой мы уже говорили. Спектакль поставил мурманский драматический театр, за что им большое спасибо.

— Не устали от такой кочевой жизни? Насколько я знаю, последние несколько десятков лет вы живете в режиме вечных переездов.
— Скорее всего, года через два я окончательно осяду в Кыргызстане и буду вести более размеренный образ жизни. Дети, внуки, родственники — хочу побыть с ними.

— Будете писать, осев на родной земле?
— Конечно, буду. Идеи есть всегда. Другое дело, что воплощение этих идей в реальность требует умственного труда и человекочасов. Литература — каторжный труд, и это отнюдь не попытка возвысить свою участь, и, тем более, не жалоба. Стать известным — легко, но выдержать испытание временем — труднее всего.

— Основоположник театра парадокса Самюэль Беккет как-то сказал, что «настоящий художник так и не напишет своего самого лучшего произведения». Согласны ли вы с ним?
— На все сто процентов. Ведь помимо написанных произведений, писатель — носитель и генератор десятков, сотен, а то и тысяч микро- и макроидей. Каждый писатель обречен на то, чтобы чего-нибудь не завершить.

— Почему в Ваших произведениях всегда так много зверей, при этом они довольно одиноки? Они Вам ближе, чем люди, или это просто аллегория?

— Это моя природа, мое мировосприятие. Я не отделяю человека от животных. Это помогает восполнить и дополнить книгу, придает ей колорит. В «Тавро Кассандры» я описываю сову, которая жила на башне Кремля. Может быть, она и сейчас живет на какой-нибудь из башен и следит за тем, кто и когда приезжает и уезжает. Как она страдала, наблюдая за одинокой уходящей женщиной! С точки зрения художественного текста этот образ и его восприятие гораздо ярче и сильнее, чем обычное описание событий. То же самое происходит и в новом романе, где одним из главных героев стал снежный барс. Он даже вынесен на обложку книги. Одиночество моих героев лишь отражение правды жизни.

  • Была у меня одна знакомая, ослепительная красавица, которая у нас на радио работала. Как-то зашел разговор, на кого она похожа, и она сказала: «Я Акбара», — то есть волчица из вашей книги. Она хотела подчеркнуть независимость и силу своего характера.

— У меня был другой случай. Однажды ко мне в Москве подходит женщина и здоровается. Я думал, кто-то из моих знакомых. Она подошла ближе и говорит: «Я Акбара». Я хотел сказать, зачем вы себя сравниваете с волчицей. Но не успел. Она молча пошла дальше. Наверное, что-то в их судьбах было общее, что побудило ее идентифицировать себя с волчицей.

— По-видимому, в каждой шутке есть доля истины. Про вас как-то говорили, что в прежней жизни вы сами были волком.

— Говорят так. Я не возражаю.

— Все мы дети природы?

— Волк — это классический хищный зверь, который везде находит себе место: в горах, степях, лесах. Есть прекрасные качества, которые человек может сопоставить с мужеством, бесстрашием, свирепостью волчьей. С птицей может себя сравнивать, с орлом. А некоторые болтливые люди могу сравнивать себя с сорокой. Здесь каждый сам по себе, как он себя осмысливает и видит.

 

— В международном лексиконе укоренилось слово «манкурт», которое во многом пошло от вас, из вашего романа «Буранный полустанок» («И дольше века длится день»). Ваша легенда о манкурте облетела весь мир. Нет ничего более дорогого у человека, чем память. Если нет ее, то нет ничего, человек перестает быть человеком.

— Это из нашего древнего эпоса «Манас». Там еще история о том, что ребенка, у которого было будущее великого вождя, пытались превратить в манкурта, то есть лишить его памяти, чтобы он даже не знал, кто он, как его зовут, чтобы он только исполнял то, что ему прикажут. Я писал о том, как из людей делали манкуртов в действительности. Это выражение сейчас широко применяется, когда речь идет о политической, социальной, культурной жизни. И люди в разговоре упоминают — ты что, манкурт?

— Как вы думаете, не может ли в наше весьма непростое время случиться так, что именно манкурты, — люди-роботы, люди, подчиненные только одной цели, которую им навязывают другие, — будут определять будущее человечества?

— Во всех эпохах был этот фактор, когда манкурты отрицательно влияли на развитие человечества. И сейчас такая опасность есть. Современное общество очень уязвимо. В эпоху глобализации, когда идет всеобщая универсализация, национальные культуры во многом утрачивают свои возможности, и это может привести к манкуртизму. Все вместе взятые национальные культуры могут оказаться под одним колпаком тоталитарной массовой культуры.

 

— В ваших книгах драматический, трагический накал отношений мужчины и женщины, отношений волка и волчицы. Любовь описывается у вас как нечто космическое.

— Современная жизнь показывает, что мужчина и женщина должны быть равноценными фигурами, равноценными личностями. И тогда их усилия помогают достигать цели. Именно любовь составляет основу жизни. Любовь и те эмоции, которые с ней связаны. И без таких эмоций, страстей, жизнь человеческая не будет полноценной.

— У вас есть идеал женщины?

— У меня была такая повесть «Джамиля». Ее до сих пор читают. В Европе даже некоторые говорят, что своим дочкам имя дали Джамиля. А мальчикам давали имя Данияр — в честь моего героя. Даже итальянский Данияр у меня есть. С идеалом женщины у меня всегда была связана только интеллигентность.

— А если брать мировую литературу, где любовная тема больше всего проявилась?

— Для меня вершиной, средоточием мировой литературы является русская литература. Это глубочайшая, богатейшая по своим формам и языку литература. Классика остается классикой навсегда.

 

 

Веб-мани: R477152675762