Прощаясь с ним, голубь упал замертво…

Охота на Вицина продолжалась почти два месяца. Это был изнурительный и долгий поединок. Я вылавливал его в арбатских переулках, сторожил возле Театра киноактера на Поварской, расспрашивал о нем коллег-журналистов. Я тратил время на звонки по телефону 241…, на многочасовые ласково-увещевательно-наступательные переговоры с его женой Тамарой Федоровной, которая Брестской крепостью заслоняла тело родного и единственного от наседающей армии ненасытных «борзописцев». Я израсходовал весь свой гипотетический гонорар за интервью с актером, приобретая в метро абонементные карты, рассчитанные только на 50 минут разговора. Я простудился на морозе, предсказанном Гидрометцентром, которому не поверил, не надел валенки с калошами и схватил кашель. Неприступную твердыню я пытался брать модными нынче взятками в виде шампанского супруге, собраний сочинений любимых актером философов, подпиской на газету, где я тогда работал, заметками о дочери Георгия Михайловича – талантливой художнице – в «Правде» и в «Вашингтон посте», мешком овса для прирученных Вициным пернатых. Одним словом, я перенес все муки и страдания, чтобы удовлетворить свое профессиональное тщеславие и выбить у поистине народного артиста интервью, тем самым утерев нос другим репортерам.

Все дело в том, что Георгий Михайлович почти никогда и почти никому не давал интервью. Этот факт даже зафиксирован в прессе. Копаясь в театральной библиотеке, я наткнулся на заголовок «Актер, не дающий интервью». Почему не дающий? Просто Вицин на самом деле был не таким, каким мы видим его на экране. Он не любил болтать лишнего, не любил откровенничать, выворачивать душу. Одним словом, это интервью – едва ли не единственное с Георгием Вициным за многие, многие годы.

Считаю, что беседа наша удалась, и перед вами ее запись – ответы одного из самых харизматических актеров второй половины XX века, народного кумира, оригинальнейшей личности…

– А моей голубки-то главной, хромой, нету… Куда делась?

– Вы их различаете?

– А как же? Несчастная моя голубка с одной лапкой, на другой только два пальца. Красавица, единственная женственная голубка, она всегда с ухажером. Но в последнее время что-то не видно. Беспокоюсь…

– Ничего, подождем, может, прилетит. Георгий Михайлович, я слышал, что вы не можете жить без животных, без птиц…

– …и без тараканов… А как же? Братья наши меньшие. Умные, хитрые. Самая умная птица – ворона.

– А животные обладают чувством юмора?

– Вот ворона-то и обладает. Как дразнит она собак, как играет ими! Подходит к ним, начинает дразнить. Собака поворачивается, чтобы куснуть задиру, а та в сторону – догони. И так несколько раз. Собака плюнет и думает: не буду с ней, с черной, связываться, надоела.

– Скажите, а чувствует ли юмор пятилетний ребенок? Вообще, когда юмор приходит к человеку?

– Чувство юмора появляется тогда, когда человек осмотрелся в жизни и понял, где и над чем можно смеяться. И нужно ли смеяться. Я вот только к восьмидесяти годам и понял все смешное. И теперь умру с этим понятием. Смех – это великое… Это тот же нитроглицерин… Вот собаки – они как лекарство: лечат, спасают людей, укрепляют нервную систему. После восьмидесяти всем надо иметь собаку. Она спасет вас, поможет с режимом дня лучше всяких докторов. Она спасает даже от… самоубийства. Да, да, юмор спасает от самоубийства. И животные.

– В актерской среде в последнее время случилось несколько суицидов, вы знаете. По-видимому, у решившихся на это не было дома животных или недоставало чувства юмора. К великому сожалению.

– Это сильные люди. Маяковский тоже был сильным. И Хемингуэй… А моей голубки все нет и нет. Видно, села на яйца. А может, и заболела, нахохлилась под карнизом.

– Георгий Михайлович, кого вы считаете себе ровней в вашем актерском амплуа? Луи де Фюнеса, а может, самого Чаплина?

– Ну это уж слишком… Считаю, что козырной конек Чаплина – режиссерство. По актерской заразительности можно найти и похлеще Чаплина. Но найти свою маску… он долго ее искал, много было неудачного, и режиссерски себя сформировать – это успех. Ему удалось увидеть себя в образе маленького человечка и влезть с этой маской в душу людям.

– Ваша жена понимает вас, ценит юмор?

– Юмор она понимает нормально, и меня терпит… Собак моих терпит, ей приходится и за ними ухаживать.

– А дочь?

– Да, юмор ей близок, она могла бы и писать, но стала художником. Хорошим портретистом. Сама не отдает себе отчета, насколько она сильна в портрете.

– Скажите, вы всех смешных персонажей сыграли в жизни или сейчас могли бы тряхнуть стариной? Выдать бенефис, премьеру?

– Да и не хотел особенно-то никого играть. И всегда смешил только самого себя. Понимаете, себя! А так, чтобы чего-то там намечать, играть… Нет. А вот рассмешишь себя – и другим рикошетом перепадает.

– В нашей нынешней жизни больше смешного или трагического?

– (Задумывается.) Сейчас много глуповатого. Недомыслия много, бескультурья. Красота спасет мир, а глупость его погубит.

– Вы это сами добавили?

– Да, немного к Достоевскому… Да, именно глупость погубит мир.

– И долго мы будем глупы, как вы считаете?

– А мы же не чувствуем природы, не чувствуем погоды. Вот и делаем глупости. Надо учиться у животных, иначе погибнем.

– Вы считаете, что цивилизация погубит человечество?

– Это уже на мази.

– Что, апокалипсис?

– Апокалипсис – закон природы, он долж-о-н быть! Его и выдумывать не надо. Взгляните на небо: одна планета погасла, другая возгорается.

– Каковы ваши отношения с Богом?

– Бог всегда при мне. Правда, в смысле ритуалов, я – толстовец. Я понимаю, что это театр, и понимаю, что это необходимо. Особенно простым людям, которые не могут о Боге всегда думать. Вот и построили церковь, храм, напугали людей всякими побрякушками, золотом, облицовкой…

– Здесь, на Арбате, в центре Москвы, вы живете много лет…

– И вот что любопытно: всегда жил в переулках с названием из двух слов: Кривоколенный, Спасоналивковский, Староконюшенный…

– Так на ваших глазах и Гоголя переносили с бульвара…

– Этот прекрасный памятник надо вернуть на место. В советские времена ведь тоже глупые люди были, не только сейчас, они тоже умели рушить.

– … и рушили Старый Арбат?

– …Чтобы возвести эту «вставную челюсть» Москвы. Какие замечательные были дворы, переулки, особнячки – Шаляпинский, Фонвизинский, Собачья площадка! Все уничтожили, чтобы вот эту дорожку к Кремлю проложить. У каждой эпохи свои маниловы.

– А колбасу-то по два двадцать помните, Георгий Михайлович? Здесь, в гастрономе, давали, в очереди, небось, тоже простаивали?

– Колбасу-то ладно. Я помню еще послевоенную лососину, которую я, студент, покупал на свою стипендию. Этак граммов по двести – хотелось вкусненького. Кадки помню с икрой. Точнее, с икрами, икра-то разная тогда была, и я различал ее разновидности. Мелкая – севрюжья, совсем дешевая, а покрупнее – белужья… Все цвета помню. А нынче-то одна черная, да и то не поймешь, может, из нефти вся… Про ту, настоящую икру и не вспоминают нынче.

– Раз уж мы, Георгий Михайлович, о закуске заговорили, не могу не спросить: нынче пропускаете иногда по рюмашечке? Коньячок? Водочку?

– Так, глоточек, два наперстка. Предпочитаю водку.

– А самогончик? В ваши-то давние годы нельзя было употреблять, преследовалось…

– Ну почему? Я даже на Украине знаю хорошие самогонные точки.

– Под Миргородом? На родине Николая Васильевича?

– Точно. Как-то мы там снимались в фильме и прознали про одну старушку, мастерицу изготовления. Ходил и я, пробовал. И голова утром не болела.

– А скажите, когда вы играете алкашей, вы для натуральности принимаете? Так, наверное, легче войти в образ?

– Нет, это не помогает. Что вы! Наоборот. Сам испытал. Играл как-то пьющего человека на концерте в Кремлевской больнице. Ну, накрыли стол, «Посольская», угощение. Я хочу отказаться, мне же выступать, говорю. «А кого играете?» – спрашивают. «Алкоголика», – отвечаю. Вот и прицепились ко мне: «Выпей да выпей». Поддался, и что же – сыграл не так, как у Островского, – хуже. С тех пор понял: играя пьяного, в рот не бери.

А если честно, я ведь мало употребляющий. Тяги нет. Особенно-то никогда и не было. Вот, наверное, удивитесь – и некурящий я. Как-то в детстве попробовал, затянулся, плохо стало, и с шести лет завязал. Не курил, не пил. Вот и дожил до восьмидесяти. Хотя и сорта водки различаю хорошо, и запахи табака.

– И в день рождения не поднимете рюмку? Кстати, как юбилей-то справлять будете?

– Никак. Моя задача – спрятаться от всех. От суеты, от шума. И кто это только придумал – юбилей?! Мещанство ненужное. Чехов над этим смеялся. А он-то понимал в жизни, в юморе.

– Георгий Михайлович, популярность свою ощущаете?

– Нет, не ощущаю. И не хочу ощущать. Я всегда хотел, чтобы меня оставили в покое, чтобы я не привлекал внимания других к себе. Чего мозолить глаза народу?!

– Но ваше амплуа характерного актера всегда вызывало интерес публики, вы всегда были на виду. А ведь в иные годы это было еще и опасным.

– Вы правы, но политической сатирой я не занимался. Мое амплуа – простой человеческий юмор, который в людях всегда живет и будет жить. А понимание сатиры – в смысле кого-то там шпынять, задирать – меняется с эпохой. Будет новая перестройка – и появятся новые жванецкие, Задорновы… Все это временно. Ведь мы, актеры, как и вы, журналисты, как и гулящие девушки, которые, как я слышал, тут рядом собираются, – все мы проститутки. Профессия у нас такая. А у вас, журналистов, особенно…

Я постарался не обидеться за такое нелестное сравнение и продолжал свой натиск:

– Ощущаете, что жизнь торопится, что годы летят и летят?

– Ощущаю… Но юмор спасает. Все вижу: кто летит и куда летит. Да и профессия у меня такая: все видеть, надо всем смеяться. И это мое спасение, мое лекарство. И еще: от старости, от тягот жизни меня спасает сцена.

И тут мой собеседник встрепенулся, ожил и на перехвате дыхания запричитал:

– Вот она прилетела, моя любимая, моя самая красивая женщина… Посмотрите, белая, с култышкой и двумя пальцами… Какое замечательное у нее лицо, какие глаза, какое изящное туловище… Она меня знает и уделяет мне знаки внимания… Посмотрите в ее глаза. В них-то, наверное, и ее ухажер не наглядится….

И Вицин бросил белой голубке щедрую пригоршню пшена.

Март 1997

P.S. Я слышал, что на похороны Георгия Михайловича Вицина в октябре 2001 года принесли клетки с двенадцатью голубями. И когда гроб выносили из подъезда, птиц выпустили. Но один голубь упал замертво…

Веб-мани: R477152675762