У этой боли нет конца.

"У этой боли нет конца. Она не пройдет к утру. Она не кончится завтра или послезавтра, не исчезнет, если вырвать зуб или закапать в ухо. Если не обезболить, она сожрет тебя до конца. Она не-пе-ре-но-си-мая", — шепотом объясняет Таня.

Маленькие дети — источник инфекций для больных взрослых. Они опасны для изможденного раком и химиотерапиями организма. Но оставить Максима не с кем. Танина мама, бабушка Максима, работает. А больше в семье никого нет. Кто-то из очереди еще раз настойчиво просит Таню с сыном уйти. Она делает вид, что не слышит. В коридоре перед кабинетом врача полумрак. Лица ожидающих сливаются с болотного цвета стенами. Легко сделать вид, что не различаешь лица.

Доктор за дверью кабинета принимает по три — максимум четыре — человека в час. Это значит, Тане, которая сейчас восьмая, ждать под осуждающими вглядами предстоит не меньше двух часов. "Оставьте за мной очередь, пожалуйста", — тихо просит она соседку Полину Андреевну, дородную женщину с широким обручальным кольцом на правой руке. "Я позвоню маме, может она успеет", — шепчет Таня Полине Андреевне. По закону получить направление за направлением на обезболивание могут и пациенты, и их близкие родственники. Полина Андреевна многозначительным кивком обещает Тане держать очередь.

Дома у Полины Андреевны болеет муж. Недели три назад, рассказывает она, в очереди вот так же сидели десять человек. А врач вышел и устало сказал: зачем вы ждете, прием заканчивается через сорок минут и принять я смогу от силы троих. Очередь с минуту помолчала, а потом начался скандал и даже драка. Больные и здоровые дрались за право быть принятыми доктором и получить бумажку, позволяющую получить лекарство и не терпеть боль. "Я ушла, — вздыхает Полина Андреевна. — Шла домой к мужу и плакала. Ему же тоже больно! Но я не могла драться там с ними. Не могла. Может, кому-то и нужнее, чем нам. Хотя тут всем надо".

Полина Андреевна сидит по онкологическим очередям больше трех лет. Вначале, когда еще не было диагноза, они сидели вдвоем с мужем. В своей районной поликлинике, потом в областном онкодиспансере, а потом даже на Каширке, в Москве. Почему-то та очередь на Каширке запомнилась Полине Андреевне как самая страшная: "Одни сидят, глаза огромные, значит нет еще диагноза, на что-то надеются. Беспокойные. Смотрят по сторонам, ерзают, хотят уйти или даже убежать. Другие уже знают про болезнь, но лечатся изо всех сил. Такие обсуждают врачей, лекарства, методики всякие. А еще есть серые такие. Иногда даже желтые. Тем — больно".

Дверь онколога открывается. Из кабинета выходит высокий молодой человек, его ведет под руку беременная жена. Она такая маленькая, что живот кажется огромным. "Ну что?" — спрашивает очередь. "Дал!" — сияет беременная. "Еще сказал, если надо будет — и морфин выпишут!" "Ну, Бог в помощь", — шепчет, крестясь, старушка в желтой кофте и парике. И протягивает беременной сделанного собственными руками бумажного журавлика: "На счастье". Петя — муж беременной Лели — борется с раком уже несколько лет. Болезнь, ремиссия; а сейчас вот — рецидив и боль. На Лелю в очереди смотрят сразу сочувственно и восхищенно. Вопрос о том, кто и как будет ходить за направлениями за направлениями на обезболивание для Пети, когда Леля станет рожать (родит и будет кормить), висит в воздухе. Но никто не произносит его вслух.

"А это же закон подлости, — говорит мужчина с сухим лицом, около часа назад возмутившийся наличием Таниного сына Максима в очереди к онкологу. — Боль приходит именно в праздники. Мы-то и так никому не нужны. А в праздники совсем не нужны. У меня в первый раз заболело как раз когда страна пела и плясала. Отовсюду музыка грохочет, салюты, а я хочу одного — умереть. Думал повеситься. Почему-то думал повеситься на галстуке". Мужчина молчит. А потом зачем-то смеется едва слышным извиняющимся смехом: "Но не смог. По мне так вот эти, которые кончают с собой — герои. Поразительно, что они нашли в себе силы. Я вот не смог". Мужчина с сухим лицом отворачивается. Сосредоточенно роется в карманах, словно пытаясь отыскать в них какое-то вещественное доказательство собственной слабости. И, не найдя, продолжает: "Понимаете, онкологическая боль такая, что она парализует волю, полностью захватывает человека, не давая вообще ничего сделать. Я помню, когда в первый раз такое со мной случилось я мог только лежать и подсовывать пальцы под кота, не в состоянии пошевелиться. Как им хватает силы воли встать вообще? А сколько сил надо, чтобы записку написать и подготовить вот это все, чтобы себя убить?"

"А я против самоубийств", — говорит Полина Андреевна. И опускает глаза в телефон. Там на заставке фотография ее мужа. В резиновых сапогах и с удочкой. В сорока минутах езды отсюда он лежит и ждет, когда Полина Андреевна выбьет для него и привезет домой обезболивающие. Когда надо снять болевой синдром, пациент или его родственники должны пройти следующий путь.

1) Отправиться в поликлинику на прием к участковому терапевту, который не может прийти домой, поскольку не успевает. Он оценивает боль и отправляет к участковому онкологу.

2) Пойти на прием к специалисту-онкологу (как правило, такой специалист сидит в онкодиспансере, находящемся далеко от поликлиники). Он, опираясь на свой опыт и знания, а не на боль у пациента или заключение терапевта, делает назначение.

3) Вернуться к участковому терапевту, который, опираясь на назначение онколога, выписывает рецепт.

4) Попасть к заведующему поликлиникой, который должен поставить печать на рецепте.

5) Списки претендентов на наркотическое обезболивание должны быть переданы в специализированную аптеку до 16.00 (такой режим в большинстве российских регионов); если опоздать, придется все заново начать завтра.

6) Рецепт с печатью завполиклиникой действует пять дней. Через пять дней все равно придется начинать заново с пункта №1.

7) Если не сдать участковому использованные ампулы и упаковки от прошлых обезболивающих, новых не получить.

Итак, доктор-онколог за дверью кабинета, куда сидит очередь, должен уметь определить, какая именно у пациента боль: режущая, колющая, стреляющая, простреливающая, горящая, тянущая, ноющая, тупая или острая. Это международная классификация. Также все во всем мире знают, что остановить боль у онкологического больного можно только правильным обезболиванием. Во всем мире принято обезболивать до наступления нестерпимой боли. У нас — иначе.

В Первом московском хосписе, отечественном флагмане борьбы за грамотное обезболивание, рассказывают, что измученный болями и вдруг, по счастью, правильно обезболенный взрослый просит тут же задернуть шторы, выключить все лампы и "сделать тишину". Отсрочку боли измученный взрослый человек, как правило, использует, чтобы поспать. Он сразу и боится, и ждет: боль вернется. И она опять будет нестерпимой. Обезболенные же дети, несмотря на любые проблемы, затрудняющие движение, сразу как ни в чем не бывало играют, бесятся или бегут смотреть мультики. Именно поэтому вопрос обезболивания детей — это вопрос возвращения им привычного качества жизни, а обезболивание взрослых — облегчение страданий.

Взрослый человек, однажды испытавший непереносимую онкологическую боль, больше всего на свете боится ее возвращения. В очереди к онкологу об этом много говорят. Женщина с седым пучком на голове буднично рассказывает Полине Андреевне про старушку, которую в минувшем декабре выписали в пригороде из больницы с сильным болевым синдромом. Впереди были праздники. До ближайшего онколога, способного выписать старушке направление за направлением на получение обезболивания — ехать километров семьдесят. "И вот она так боялась, бедная, этой боли, – шепчет в ухо Полине Андреевне женщина с пучком, — что своим сказала: вынесите меня в одном исподнем на снег. Положите. Подождите. А потом забирайте. Я заболею воспалением легких и умру". "А они что?" – спрашивает в ужасе Полина Андреевна. "Вынесли. Положили. Заболела. Умерла". "А у нас на Новый год кот умер. Ветеринарки тоже не работали", – зачем-то говорит Полина Андреевна.

По приказу департамента здравоохранения Москвы выписывать из стационара домой пациентов с болевым синдромом больницы не имеют права. Но московскому приказу не подчиняются федеральные клиники, находящиеся в столице. А в регионах такого приказа вообще нет. И людей, у которых болит, выписывают без обезболивающих на руках сплошь и рядом.

"Одна тут вчера плакала и говорила, что он (кивок в сторону кабинета) выписал дюрогезик, а в аптеке только трамал. Правда, что ли?" — ни к кому конкретно, а сразу ко всей очереди вдруг обращается старушка в парике и желтой кофте. Разговор тупиковый. И никто его не поддерживает. Тогда она продолжает как бы сама с собой: "А мне трамал не помогает. Меня научили трамал вместе с но-шпой. Но, кажется, это тоже ерунда". "Говорят, в горячей ванне полегче", — тихо говорит "пучок". "Кто говорит, Саида?" – оживляется "желтая кофта".

О горячей ванной очереди действительно рассказывала Саида. Она всегда почему-то оказывалась в очереди рядом со старушкой в желтой кофте. И та ее запомнила. "У нее была дочка, лет 14-ти, с болями, — вспоминает старушка. — И вот она в один день перестала и есть, и ходить, и говорить. Начались боли. Состояние резко ухудшилось. Девочка не ест и не спит, только плачет: больно. А ей знаете что завполиклиникой сказала? Пускай в ванной горячей посидит. Представляете? Ну и выписала трамал в таблетках. А она как их есть будет? Она глотать не может. Тогда та сжалилась и дала трамадол в ампулах". Но и трамадол в ампулах кричащей от боли дочке Саиды почти не помог. Помог бы морфин, но в морфине заведующая районной поликлиникой отказала, сообщив: "Мы наркотики не пропагандируем. И никогда на руки не даем. Это закон". Разумеется, закона такого нет. Есть страх.

Продолжение следует.

Екатерина Гордеева

Веб-мани: R477152675762