Вынужденная отставка: Вещий разговор и Ужас семьи…

Юрий Скуратов

Где-то с середины декабря меня не покидало гнетущее и тягостное ощущение, что вокруг потихоньку образуется глухой вакуум, начинает плестись обволакивающая и липкая паутина. И предательская мысль, что где-то все же произошел досадный «прокол» и информация о нашем расследовании вышла наружу, все чаще начала меня тревожить.

* * *

Где-то 17–18 января ко мне зашел Хапсироков, наш управделами. Он плотно закрыл за собой дверь и, подойдя совсем вплотную, сказал:

– Юрий Ильич, у меня есть конфиденциальная информация. Я точно знаю, что на вас собран большой компромат. Поэтому, пока его не обнародовали, вам надо из Генпрокуратуры уходить.

Интересная ситуация. Хапсироков в Генпрокуратуре был всего-навсего главным завхозом. И хотя про себя, любимого, он обычно говорил: «Я, конечно, не первое лицо в Генпрокуратуре, но и не второе…», – даже такое высокое самомнение все-таки не позволяло ему вот так, совершенно бесцеремонно, предлагать своему непосредственному начальнику добровольно распрощаться со своим креслом. Было в этой его фразе что-то беспардонно кремлевское.

И хотя внутри у меня все клокотало, я ответил достаточно спокойно:

– Ничего противоправного я не совершал, поэтому ни о какой толстой папке компромата на меня и речи быть не может. Я сейчас провожу очень важные и принципиальные расследования. Поэтому я буду продолжать работать как и прежде. И уходить я никуда не собираюсь.

– Жаль, Юрий Ильич, очень жаль. – Хапсироков вздохнул. – Последствия могут быть очень для вас неприятными.

– Кто вам сказал о компромате?

– Большие люди под большим секретом. И если я проболтаюсь, кто они, мне несдобровать.

В общем, «отфутболил» я его тогда, но понял, что вокруг меня начинает затеваться что-то нехорошее и серьезное. На душе стало гадко и противно. Судя по всему, Хапсироков передал мои слова тем, кто его посылал. Позже я узнал, что в этой истории замешан Бадри Патаркацишвили, правая рука Березовского. То, что Хапсироков был кем-то подослан и действовал в чьих-то интересах, было ясно как день. Это подтвердилось данными, снятыми уже на следующий день с подслушивающих устройств (наблюдение велось, кстати, абсолютно легально). Человеку, телефон которого находился на прослушивании, позвонил Дубинин и в беседе с ним сказал, что, дескать, Скуратову предлагают уйти, но тот пока сопротивляется и уходить не хочет. Откуда они узнали об этом? Откуда сведения? Кроме Хапсирокова, информацию о моем решении не увольняться не мог знать никто, так как на эту тему я разговаривал только с ним.

Еще одна оперативная информация, подтверждающая мои опасения, была особенно неприятна. Татьяна Дьяченко, дочь Ельцина, обронила в разговоре с кем-то небрежно:

– Скуратова будем снимать.

Я  окончательно понял, что обвал все-таки произойдет, сказал жене:

– Лена, хочу предупредить тебя: у нас могут наступить плохие времена. Мы возбудили уголовное дело по Березовскому и ряд других опасных для власти дел. Березовский, конечно, нажмет на все рычаги и сделает все возможное, чтобы уничтожить меня. Война будут нешуточная.

26 января по дороге на работу я вдруг услышал по радио информацию, что за день до этого в Швейцарии Генеральный прокурор Карла дель Понте лично участвовала в обыске и изъятии документов из офиса строительной компании «Мабетекс». Я сразу понял, что этот обыск был проведен по посланным мной поручениям. Как говорилось в радиосообщении, из «Мабетекса» следователи вывезли несколько грузовиков документов.

Радость моя оказалась преждевременной. Проведя обыск, Карла совершила единственную, но очень большую ошибку. Вместо того чтобы показать Беджету Пакколи лишь выписку из моего ходатайства об оказании правовой помощи, она без всякой задней мысли вручила ему полный текст моего запроса, отпечатанного на английском, французском и русском языках, на основании которого, собственно, и проводился этот обыск. А в этом поручении, естественно, самым подробным образом была расписана вся наша версия, указаны фамилии подозреваемых, список фирм и так далее и тому подобное. Пакколи сразу понял, какой важности документ попал ему в руки, и тут же переправил его в Москву. Ну а в Москве с ним, естественно, ознакомились как Бородин, так и другие персонажи этого дела. И все забегали как мыши.

Известие из Швейцарии, как я понял впоследствии, резко ускорило ход событий. Более того, судя по всему, именно тогда и была окончательно решена моя участь. Как говорится, все заинтересованные лица – уж не знаю, порознь или все вместе, – немедленно помчались к Самому и заявили: «Скуратов работает против вас, всенародно избранного президента». Ответной реакции долго ждать не пришлось…

Уже 1 февраля меня пригласил к себе Бордюжа. Сговорились, что в шестнадцать ноль-ноль я буду в его кабинете.

Неурочный вызов в Кремль, к главе ельцинской администрации, ничего хорошего не предвещал.

Вспомнился еще один вещий разговор, состоявшийся у меня 30 января с писателем Анатолием Безугловым. Была суббота. Так и в тот день я невольно разоткровенничался: не вдаваясь в детали дел и не называя имен, я вкратце рассказал ему об антикоррупционной политике Генпрокуратуры.

Безуглов  совершенно неожиданно сказал:

– Юрий Ильич, вы подошли к такой черте, когда у вас есть два варианта поведения: либо вы становитесь национальным героем, продолжая то, что делаете сейчас, либо… Вы посягнули на святая святых тех, кто нами правит, – на содержимое их кармана. В общем, либо вы прорываетесь, как в бою, вперед, либо вас освобождают от должности и смешивают с грязью.

Если бы он знал, сколь близки к истине были эти его слова!

Первое, что Бордюжа спросил у меня, когда я вошел к нему в кабинет, было:

– Что с Березовским?

Вопроса о Березовском я ждал и ответил спокойно: «Дело находится в стадии расследования,» – а затем коротко изложил, как оно проходит.

И тут Бордюжа задал второй вопрос, совершенно для меня неожиданный:

– А что с «Мабетексом»?

Я удивился: откуда Бордюжа знает о «Мабетексе»? Это же пока не обнародовано. Значит, точно утечка информации.

– Дело серьезное, – сказал я, – и очень неприятное. Слишком много в нем непростых моментов – замараны наши высшие чиновники. Особенно в документах, которые передала нам швейцарская сторона. Дело пока в стадии расследования.

У Бордюжи сделалось такое лицо, будто воротник смертельно сдавил ему шею.

– Мне принесли тут один видеоматериал, – проговорил он с видимым трудом, – давайте посмотрим его вместе.

Бордюжа взял в руку лежавший перед ним пульт и нажал на кнопку пуска. Замерцал экран телевизора, стоящего неподалеку от стола. Зашуршала пленка ленты уже вложенной в магнитофон кассеты…

И  на экране я увидел человека, похожего на меня, и двух голых девиц – те самые кадры, которые потом обсуждала вся страна.

Я был ошарашен, потрясен. Одновременно было какое-то странное и горькое ощущение, когда от неверия и бессилия останавливается сердце – неужели можно так грубо, так бесцеремонно действовать?

Я посмотрел на Бордюжу. Он был спокоен. На его лице лежала печать какой-то бесстрастности и отрешенности очень усталого человека.

Невольно, каким-то вторым, совершенно отстраненным сознанием отметил про себя: а ведь дядя, который снят на видеопленке, действительно очень похож на меня…

Конечно, и расследование о махинациях в Центробанке, и коробка от ксерокса с полумиллионом долларов нарушали спокойствие многих очень влиятельных людей. Но на то, чтобы стать толчком для скандала с пленкой, эти дела никак «не тянули». А вот материалы по «Мабетексу» – это в точку. Уж слишком могущественные люди оказались втянутыми в его орбиту. Ну а когда одними из главных действующих лиц этого дела стали сам президент Ельцин и его дочери, Кремль начал действовать. Причем торопясь и не разбираясь в средствах. Недаром Бордюжа сразу же «прокололся», назвав имя «грешной» фирмы. А ведь никто, кроме меня да еще нескольких человек, кому я полностью доверял, ничего о нашем расследовании знать не мог.

* * *

Состояние ошарашенности сменилось у меня чувством некоей усталости, безразличия – да пошли вы все! – но с этим состоянием надо было бороться.

– Все ясно, – сказал я. – И что дальше?

А ведь пленка сделана здорово. И смонтирована профессионально. И голос на видеоряд наложен такой, что очень точно повторяет мои интонации. Да, наверное, немало денег стоило сфабриковать такую пленку. У нас ведь всегда так: обгадят человека, а когда окажется, что человек, заснятый на пленке, ничего общего со Скуратовым не имеет, все равно останется шлейф отрицательной молвы.

Потом произошел упомянутый разговор с Ельциным. И заявление об уходе было написано. А перед этим...

Проведя 25 января обыск в швейцарском офисе «Мабетекса»,  Карла дель Понте позвонила мне в Москву. Она сказала, что обыск был очень результативным и что в ходе его изъяты документы, подтверждающие наличие у президента Ельцина, его жены Наины Иосифовны, дочерей Татьяны Дьяченко и Елены Окуловой пластиковых кредитных карт. И все бы ничего – миллионы людей по всему свету имеют такие же карточки, – если бы не маленькое «но»: деньги на них поступали от небезызвестного уже нам Беджета Пакколи. Иными словами, использовали-то карточки, делая покупки в магазинах или получая какие-либо услуги, например в гостинице или в ресторане, члены семьи Ельцина, а оплачивал все эти многотысячные расходы из своего кармана Пакколи.
На юридическом языке все это расценивается как «признаки состава преступления».
– Господин Скуратов, – сказала мне тогда госпожа дель Понте, – мы изъяли документы, свидетельствующие, что за счет Паколли открыты кредитные карточки для президента и его дочерей, Татьяны Дьяченко и Елены Окуловой. Президент карточками почти не пользовался, дочери его – очень активно.
Не хочу кривить душой – для меня это известие стало настоящим шоком. Верить в это не хотелось. Хоть и с трудом, но я все же мог предположить, что Бородин был не в ладах с законом, что рыльце в пушку было еще у многих кремлевских небожителей. Но Ельцин?!! Президент, гарант Конституции, человек, имя которого для большинства из россиян олицетворяло потрясшие страну демократические преобразования, – и такое?!
Но не верить Карле было глупо. Потухшим голосом я попросил ее как можно быстрее выслать мне обнаруженные документы и с грустью повесил трубку.
Уверен практически на сто процентов, что этот звонок госпожи дель Понте, сделанный по обычному телефону, был прослушан, о содержании его немедленно доложено кому следует. Там, наверху, поняли, что ситуация зашла слишком далеко и вот-вот выйдет из-под контроля. Отсюда мгновенная  и жесткая реакция Кремля. Отсюда, собственно говоря, столь беспрецедентно грубый, беспардонно хамский и клеветнический «накат» на меня. Уж слишком высоки были ставки: раскрутись дело «Мабетекса» по полной программе, оно могло бы закончиться не только многочисленными и громкими увольнениями чиновников самого высокого ранга, но и президентским импичментом.
Хоть и был я готов ко всяким неожиданностям, но чтобы к такой… Нет, к этому я все-таки готов не был. Неужели не только Пал Палыч, но и наш президент связан с «Мабетексом»? Ссуммы, что были сняты с их карточек, – очень даже приличные. Весьма приличные…

Мне много раз задавали этот вопрос: что же это такое – «семья». Именно так, в кавычках, или с большой буквы, как раньше писали слово Политбюро. И всегда я отвечал, что «семья» – это не что иное, как порочный способ политического управления страной, когда важнейшие вопросы управления государством решались «на кухне», дома, а не в служебных кабинетах. Входящие в «семью» персонажи время от времени менялись, но костяк – Татьяна Дьяченко, Валентин Юмашев, Борис Березовский, Роман Абрамович, позднее Александр Волошин и Владимир Путин – оставался неизменным.
Именно «семья» добивалась нужных результатов выборов, оказывала давление на людей, лоббировала на всех уровнях свои интересы, назначала «своих» людей на должности.
Если говорить о причинах возникновения этого позорного и чисто российского по своей сути явления, они, как мне кажется, таковы: 1) главная – патологическое стремление Ельцина к власти; 2) подорванное здоровье президента; 3) отсутствие или уязвимость российских демократических институтов. В частности, не оказалось конституционных и политических гарантий, не оказалось таких политических противовесов, как самостоятельно действующий парламент, сильная судебная власть, разделение властей, которые в идеале должны были исключить формирование «семьи»; 4) слабость закона, правовых институтов и традиций.
Ельцин фактически встал над Конституцией. Вспомним, как он приказал расстрелять парламент, и никто ему ничего не сказал, не возразил…

......................................

Да, я работал в этой Системе. И бороться со сворой одному было невозможно. И если бороться невозможно, то оставаться в Системе невозможно тоже. И решение было принято...

 

Веб-мани: R477152675762