«Я умирал четыре раза»

Петр Погон: Да. Когда мне было шестнадцать лет, врачи обнаружили опухоль. После одного из походов в горы у меня начало сильно болеть горло. Мы пошли с мамой к врачу. Он осмотрел меня и попросил выйти в коридор. Спустя несколько минут мама вся в слезах выбежала из кабинета. Опухоль была настолько большой, что врач поставил диагноз даже без специальных обследований. Рак.

ЕК: Как ты это переживал?

ПП: Я тогда не слишком понимал, что со мной происходит и какими могут быть последствия. Помню больничные окна. Одно выходило на общежитие для рабочих, где люди часто выпивали и били друг другу морды, а второе — на похоронное бюро. В больнице со мной никто не цацкался. Во время биопсии мне, например, сломали челюсть. Когда надо было сделать рентген, оказалось, что стол неисправен. Техник, недолго думая, велел мне лечь головой вниз. Помню, как тогда в голове что-то хлюпнуло, полилась кровь — и все.

ЕК: Клиническая смерть?

ПП: Началось сильное кровотечение, после которого сердце остановилось и наступила клиническая смерть. Должен тебе сказать, что я тогда не видел никакого туннеля и старца с ореолом и бородой. Мне просто стало хорошо и легко, а потом «фильм» прервался.

ЕК: Это была первая смерть…

ПП: Да. Я прошел цикл сильнейших облучений и болезнь отступила. А в 1991 году я пошел на обследование, и оказалось, что в моем левом легком — затемнение. Врачи быстро приняли решение удалить его. Нельзя было медлить. Боялись, что метастазы поразят второе легкое. Потом — операция, три дня без сознания. После этого я в полной мере осознал, какой ужас со мной происходит. Мне было 23 года, у меня была прекрасная молодая жена, планы. Я понял, что не хочу существовать, чувствовать себя неполноценным. После операции мне было очень тяжело…

ЕК: Ты хотел покончить с собой?

ПП: Да. Но желание жить победило. После того, как врачи сняли швы, я сбежал из больницы, взял велосипед и поехал из Кракова в Бохню к брату. Сорок километров. Я хотел доказать себе, что, несмотря на болезнь, могу полноценно жить. Я ехал вдоль бетонного завода, вдоль пущи, плевал кровью, но не останавливался.

ЕК: Ты ведь мог себя убить.

ПП: Если бы не доехал до Бохни, то упал бы где-то по дороге, да. Тем не менее, я доехал. Это были самые важные сорок километров в моей жизни. Я приехал к брату и лег отдыхать. Так я проспал два дня. А когда открыл глаза, понял, что для человека нет ничего невозможного. Тогда время ускорило свой бег. Как сказал один врач, у меня началась онкологическая гиперактивность. За три-четыре года я сделал то, что люди делают всю жизнь.

Я начал новые проекты. Например, участвовал в открытии первого в Польше жилищного кооператива для людей с инвалидностью. Мы построили первый польский многоквартирный комплекс, оборудованный для жилья людей с ограниченными возможностями. В Германии я увидел посуду с рекламными логотипами разных фирм и решил открыть первую такую фирму в Польше. У нас было по двести больших заказов в год. Мы производили тарелки, чашки с логотипами кафе, ресторанов, авиаперевозчиков, магазинов и т.д. У нас работали люди с инвалидностью.

Я работал по двадцать часов в сутки, стал очень богатым человеком. Меня просто «накрыл» этот успех. Я ведь родился в бедной рабочей семье, а тут мне улыбнулась фортуна! Я мог себе покупать дорогую одежду, автомобили, ездить на каникулы в Италию. Но судьба меня баловала недолго. В 2000-м году началась черная полоса. Мой мир перевернулся с ног на голову, когда умер мой старший брат, Кшиштоф. Ему было 39 лет. Мне пришлось сказать его сыну-подростку, что папа никогда больше не вернется домой. Я тогда рассердился на того, кто находится сверху, над всеми нами. Я не мог понять, почему Бог забрал Кшиштофа, а не меня. Я очень любил брата. До сих пор, когда я закрываю глаза, вижу, как он учит меня поднимать паруса на яхте, как мы вместе едем в харцерский (харцерство — польское молодежное движение наподобие скаутинга, прим.ред.) лагерь. Можно сказать, что я пережил тогда свои собственные похороны.

Многие люди приходили на похороны, думая, что умер не Кшиштоф, а его младший, болезненный брат, то есть я. На некоторых венках даже было написано «Петр, мы будем помнить тебя. Скорбим». Жуткое ощущение! Брат был исключительным человеком: идеальным, прекрасным сыном, я всегда хотел быть на него похож. Мне было очень тяжело осознать, что Кшиштофа уже нет.

Банкротство и бродяжничество

 Почему твоя фирма обанкротилась?

ПП: Крупная фирма, которая занималась продажей чая, не заплатила нам за очень большую партию товара. Я начал погашать долги за счет собственных сбережений и имущества. Мой отец всегда повторял: «Жить надо так, чтобы в день похорон 388 человек из 400 говорили о тебе хорошо». Вот я и решил сам все уладить, сделать всем хорошо. Сегодня ничуть об этом не жалею, но тогда это решение привело меня к нищенскому существованию. В то же время один из моих сотрудников вынес с работы жесткий диск с информацией о клиентах и продал его моим конкурентам, от меня ушла жена, из очень состоятельного человека я превратился в бомжа. Я совершил тогда очень серьезную ошибку.

ЕК: Какую?

ПП: Сказал себе, что сам со всем справлюсь. Я так хорошо «справился», что четыре месяца жил под открытым небом. Спал на каких-то чужих безлюдных дачных участках, ночевал на улице, был бродягой, страшно пил.

ЕК: Никто не хотел тебе помочь?

ПП: Некоторые люди, которым я раньше помогал, делали вид, что не узнают меня на улице, отворачивались. Но я и сам, честно говоря, не просил помощи. Думал, что сильный. Сейчас бы я пошел к людям и сказал: «Протяните мне руку, я упал», но тогда мне мешала эта никому не нужная мужская гордость. Для меня, как для мужчины, это был очень важный период.

ЕК: Что помогло тебе не потерять веру в человека?

ПП: Период бездомности помог мне лучше увидеть другого человека. Я бродяжничал, спал на улице с людьми, которые когда-то были инженерами, профессорами университетов, литературоведами. Эти люди когда-то просто сдались, сказали «баста», махнули на себя рукой. Их победили обстоятельства, и они поплыли по течению.

ЕК: Что им мешало вернуться к нормальной жизни?

ПП: Алкоголь. Человек, который злоупотребляет алкоголем, не может вернуться к нормальной жизни. Алкоголик ведь теряет чувство собственного достоинства. Тем, кто бросает пить, проще завязать с бродяжничеством.

ЕК: Чему тебя научил этот период?

ПП: Никогда нельзя закрываться, прятаться от внешнего мира. Нельзя ни в коем случае превращаться в улитку. Если случилась беда, надо просить людей о помощи. Мой папа учил меня, что мужчина всегда должен быть сильным, за всех должен нести ответственность, справляться со всеми несчастьями сам. Это огромная ошибка. Сложности и кризисы бывают у всех.

Жизнь с нуля

ЕК: Что помогло тебе вернуться к нормальной жизни?

ПП: Одна моя приятельница была знакома с актрисой, общественным деятелем, основательницей фонда «Несмотря ни на что» Анной Дымной. Она рассказала ей обо мне, и Дымна приняла меня на работу. Я проводил занятия для умственно отсталых людей. Вставал в 4.20 утра и ехал в этот центр, шефство над которым взял фонд Анны  Дымной.

ЕК: А где ты жил?

ПП: Я поселился тогда у родителей. Они выделили мне комнату. Приходил вечером, ночевал, а на рассвете ехал на работу.

ЕК: Чем ты занимался?

ПП: Педагогическое образование помогло мне. Я проводил для этих людей разные занятия. Кто-то называет их сумасшедшими, чокнутыми, но мне эти люди были очень дороги. Я работал с ними восемь месяцев. В группе были 26 человек в возрасте от 19 до 40 лет. Каждое утро они целовали меня в губы. Я говорил, что взрослые так не целуются, а они смотрели мне в глаза и говорили: «Но мы ведь тебя любим». Для меня тогда открылся другой мир. Мы ездили вместе на природу. Господи, с каким восторгом они бегали за курицами на ферме, с какой нежностью гладили животных! Что тут говорить, благодаря этим людям я восстанавливался и заново учился жить.

ЕК: Какой момент запомнился больше всего?

ПП: Со мной разводилась жена. Мне было очень плохо. Я пришел на работу и попросил Сабинку, девочку с серьезнейшим расстройством психики, нарисовать то, что она видит за окном. Шел дождь, было серо, противно, а Сабинка, у которой рот не закрывался и все время текла слюна, нарисовала мне мелками яркое дерево, у которого крона была раскрашена шестью красками. Меня тогда осенило. Я понял, что все — в нашей голове. «Сабинка, ты правда это видишь?». «Ааа», — утвердительно промычала она. Меня как током ударило! Я пошел к Ане Дымной и попросил, чтобы она позволила мне заниматься тем, что я хорошо умею делать, то есть работать с бизнесменами. Так я начал связываться с представителями разных фирм, убеждать их в необходимости выделять средства на благотворительность. Я стал профессиональным попрошайкой, который добывает деньги для неправительственных организаций.

Некоторые говорят, что слезы — это проявление слабости. Все наоборот. Неумение плакать, неумение видеть прекрасное — это слабость. В восприимчивости, открытости — наша сила. В 2009 году во время снежной бури я с незрячим другом поднялся на Эльбрус. Когда буря утихла, мы сели на вершине горы и Лукаш попросил меня: «Расскажи, что ты видишь. Опиши то, что находится вокруг нас». В тот момент кругом настолько прояснилось, что видна была панорама Кавказа. Я минуты три описывал горы, небо, тучи, солнце, а потом расплакался и сказал: «Лукаш, прости, но мне не хватает слов. Это так красиво, что у меня перехватывает дыхание. Мы в небе! Благодарю тебя, что ты, мой незрячий друг, открыл мне глаза. Я увидел эту красоту благодаря тебе».

ЕК: Ты не боишься смерти?

ПП: А чего ее бояться? Смерть — это переход из одной комнаты в другую. Как шутит один мой знакомый ксендз, во второй комнате точно не будет идиотов. Самое ужасное, когда умирает человек, который убежден в том, что жизнь прошла зря.

ЕК: Ты такое видел?

ПП: В больнице. Если честно, это самое страшное, что я видел в своей жизни. Мужчина умирал две недели, без конца повторяя, что его жена — гулящая, дочь — неудачница, потому что связалась с дурным человеком, сын — бестолочь, потому что не пошел по его стопам, а его жизнь — полное дерьмо. Это ужасно, но, когда этот человек умер, окружающие облегченно вздохнули. Я видел и другую смерть. У мужчины был рак кишечника на последней стадии. Врачи, наверное, и не верили в то, что его можно спасти. Спустя три дня после операции он прямо в больничном халате пошел в магазин и купил себе чекушку вишневой наливки. Вернулся в больницу, выпил ее, упал на пол и сказал мне, улыбаясь: «Пётрек, зови медсестру. Я жил в свое удовольствие, пил, а сейчас настало время уходить. Было так здорово! Прощай!». Пока медсестры добежали, он скончался с застывшей на лице улыбкой. Эти две смерти перевернули мою жизнь.

 

В 1984 году, когда я впервые попал в онкологическое отделение, большинство пациентов умирало. Сейчас ситуация очень изменилась. Я говорю людям, что рак — это цивилизационная проблема, с которой можно справиться. Рак лечится. В каждом из нас дремлет энергия, благодаря которой можно восстановиться. Главное понимать, что и успехи, и поражения — в голове. По своему опыту я знаю, что у каждого человека есть силы справиться с этим недугом. Я, без одного легкого, пробегаю 80 километров. Этого невозможно достичь только благодаря физической подготовке. На 40-м, 50-м километре сил уже нет, и тогда включается голова, которая начинает тащить за собой тело. В каждом из нас — масса неиспользованной энергии.

 

Веб-мани: R477152675762